CЕМЕЙСКИЕ - СТАРОВЕРЫ ЗАБАЙКАЛЬЯ

Новости История Современность Правила Храм Библиотека Молитвослов Календарь Ответы Наука Энциклопедия Паломник ЛицаОбщинаКостюмСсылкиГостевая

Наука

 

"Говоры у семейских Забайкалья"

 

Казанцева Т. "О пении староверов-семейских"

 

С.Г. Жамбалова, Н.Б. Жалсараева "О Никольской старообрядческой церкви в экспозиции Этнографического музея народов Забайкалья"

 

Тихонова Е.Л. "Предания старообрядцев (семейских) Забайкалья о заселении края"

 

Замула И.Ю. "Из истории семейских Верхнеудинска в XIX - начале XX вв."

 

Забайкальские старообрядцы ("семейские")

 

Кузнецова И.С. "Быт и культура семейских старообрядцев"

 

Товбин К. "Русская Идея и современный россиянин"

 

Вихрев В. "Репрессии семейских священников в 30-е годы XX века"

 

Курикалова А.В. "О почитании старообрядцами Забайкалья местночтимых святых"

 

Епископ Герман "Святыни Иркутско-Амурской епархии, как её духовный потенциал"

 

Курикалова А.В. "Жизнь и служение исповедника Сергия Думнова"

 

Петренко О.В. "Размышление физика о тайне сотворения вселенной"

 

Митрополит Андриан "Иркутско-Амурская епархия РПСЦ в свете исторической перспективы"

 

Сережникова

И.М. "Книжные маргиналии в изучении истории старообрядчества Забайкалья"

 

Гусев М. "Особенности старообрядческого приходского издания"

 

Юхименко Е.М. "Историческая память старообрядчества и почитание протопопа Аввакума в Выговской пустыни"

 

Сережникова И.М. "Лицевой апокалипсис Барминых в Забайкалье"

 

Леонов А.М. "Возвращение к истокам: морально-этические традиции русских старообрядцев (семейских)"

 

Леонов А.М. "Забайкальские старообрядцы (семейские) глазами русских этнографов и историков"

 

Мурашова Н.С. "Хронологический перечень важнейших дат алтайского старообрядчества"

 

Кобко В.В. "Материалы по истории старообрядческой Свято-Никольской общины г. Владивостока"

 

Священноиерей Аркадий "Знаменный распев как сохранение певческой культуры"

 

Мизь Н.Г. "Некоторые факты старообрядческой истории Приморья в экскурсионных маршрутах"

 

Товбин К.М. "Личность в старообрядческой мысли XVII - XXI вв"

 

Фролова И.В. "Как местночтимые святые становятся общецерковными"

 

Елисеев Е.Е. "Этапы восстановления Дальневосточной епархии в конце XX века"

 

Ричард А.Моррис "Старообрядческие общины в Северной Америке"

 

Сережникова И.М. "Крест на сопке Орлинной в г. Владивостоке"

 

Паничев А.М Кобко В.В "О старообрядческой цивилизации в Приморье"

 

Кокорин С.В. "Старообрядческий институт в Москве"

 

Кокорин С.В. "Роль духовных центров русского старообрядчества"

 

 

Т. Казанцева

О ПЕНИИ СТАРОВЕРОВ-СЕМЕЙСКИХ

(по материалам полевых дневников)

 

Осенью 1992 г . мы отправились в нашу первую поездку к староверам. В то время у меня были исключительно книжные представления о старообрядцах, а знаменный распев воспринимался как «культура великого молчания», то есть культура, сохранившаяся только в певческих книгах. Так нам объяснили в консерватории. По книгам Ф.Ф. Болонева мы знали, что в далекой Бурятии живут староверы-семейские, переселившиеся сюда в конце 60-х годов XVIII в. после разгрома Ветки, что они образовали компактные, изолированные от местного населения поселки и веками хранили древние народные и религиозные традиции. Среди собраний крюковых певческих книг Забайкальское собрание Отдела редких книг и рукописей Государственной научно-технической библиотеки СО РАН было самым крупным, а устные рассказы свидетельствовали о том, что еще в 60-е годы XX в. по улицам столицы Бурятии Улан-Удэ ходили женщины в традиционных семейских нарядах. Все эти немногочисленные знания сформировали у нас наивные представления, что в Сибири старообрядчество сохранилось только на востоке, в Забайкалье, и мы нисколько не сомневались в правильности выбранного маршрута.

Однако, прибыв в Улан-Удэ, мы с удивлением обнаружили, что в этом современном индустриальном городе никто не ходит в традиционном одеянии, да, и как выяснилось позже, в сельской местности женский семейский наряд можно было увидеть только в музейных уголках местных клубов, да на древних старушках, крепко державшихся за прежние обычаи.

Не располагая точными сведениями, мы не могли предположить, что на окраине Улан-Удэ живет замечательный семейский уставщик Иван Терентьевич Алексеев, а в другом районе собирается на моление достаточно многочисленная община семейских белокриницкого согласия. О несостоявшейся встрече с И.Т. Алексеевым я впоследствии очень сожалела: мы приехали к нему только в 1999 г ., когда уставщик был уже тяжело болен, а в следующем 2000 г . его не стало. С членами общины Русской Православной Старообрядческой Церкви в те же 1999–2000 гг. мы познакомились ближе, побывали в гостях у племянницы епископа Афанасия Февронии Ильиничны, долго беседовали с председателем общины Вячеславом Михеевичем Утенковым, который сообщил очень интересные сведения о староверах села Бичура. Как они были нам необходимы раньше, в первую нашу поездку!

Поняв, что в большом городе наши поиски не увенчаются успехом, мы отправились в села. Сначала недалеко ­– в Тарбагатай. Там нас довольно долго водили в дома «верующих бабушек», от которых мы услышали множество интересных преданий о переселении семейских в Забайкалье. Но, к сожалению, все они были малограмотны и ничего о службе и пении сказать не могли, а мы все настаивали, чтобы нас проводили к уставщику, искренне не понимая, почему у наших провожатых эта просьба вызывает какой-то внутренний душевный трепет.

Наконец, нам назвали адрес. Мы пришли и все поняли. Нас встретил высокий, статный, с большим внутренним достоинством старец «мафусаиловых» лет. Это был Стефан Федорович Чебунин. «Здорово живете», – сурово произнес он, – «зачем пришли?». Мы оробели ни на шутку. Позже мы поняли, что семейский уставщик – больше чем уставщик. По сути, это духовный наставник, не только руководящий бессвященнической службой, но и исполняющий многие требы (крещение, отпевание), принимающий на исповедь и руководящий всей духовной и нравственной жизнью своих односельчан. Его, действительно, уважали и боялись.

Между тем Стефан Федорович пригласил нас в большую горницу, усадил за стол, и началась неспешная беседа. В ней мы обсудили многие житейские проблемы: уставщик был против продуктов, приобретаемых в магазинах, особенно консервированных «баночек». Довольно подробно он рассказал о свадебном обряде семейских, проводимом ими по древнему народному обычаю. Но говорить о пении и службе наотрез отказался. Он искренне недоумевал: «Зачем это тебе? Ты же баба, тебя служить не поставят». Категорически он отказался и от записи на магнитофон, считая это серьезным грехом.

Вышли мы от Стефана Федоровича под огромным духовным впечатлением, но так и не получив нужную нам информацию.

Иначе сложились обстоятельства нашего пребывания в селе Куйтун. Здесь мы встретились с уставщиком совсем иного плана. Добродушный, открытый, готовый к ответу на все наши вопросы Леон Власьевич Афанасьев был, по определению семейских, «из молодых» уставщиков – чуть более пятидесяти. Службу Леон Власьевич освоил «самоуком», и, хотя не все знал и во многом был не точен, он щедро делился с нами своими знаниями. Из его рассказов мы узнали, что пения в Куйтуне почти нет, службы идут преимущественно читком, книг тоже нет, а служат они по «тетрадочкам». На самом деле книги и иконы во многих домах сохранились, но уставщик, видимо опасался говорить правду: за некоторое время до нашего приезда по селам Забайкалья прошла волна краж в молитвенных домах, у самого Леона Власьевича приезжие выпросили несколько книг «на время», но так и не вернули. Но ясно было одно – по знамени в Куйтуне не поют.

 

 

После беседы с Л.В. Афанасьевым уверенность в том, что нам удастся в этот приезд познакомиться с пением семейских почти полностью исчезла: люди, идущие на контакт, мало что могли о нем сообщить, знающие же уставщики крепко охраняли свои знания от любопытствующих.

Но, не теряя надежды, мы стали продвигаться дальше, предприняв довольно рискованное путешествие на попутках в село Бичура, находящееся в 200 километрах на юг от Улан-Удэ, почти на границе с Монголией.

Поездка в Бичуру оказалась единственно верным решением. Здесь мы познакомились с Павлом Осиповичем Савельевым, уставщиком, сочетающем в себе грамотность тарбагатайского и открытость куйтунского наставников. Невысокого роста, худой, но крепкого сложения старец с типично «кержацким» непростым, иронично-смекалистым взглядом из-под прищуренных век, он не без гордости сообщил нам, что обучался своему ремеслу в специальной школе уставщиков (такая, действительно, была в начале XX в. в селе Десятниково), и что он, пожалуй, единственный на сегодняшний день грамотный певчий и руководитель службы в Бичуре, а может и во всем Забайкалье. Против записи на магнитофон он ничего против не имел. Более того, П.О. Савельев сказал, что к ним недавно уже приезжали люди с «большой машиной» (то есть с катушечным магнитофоном) и записывали их пение. Позже мы выяснили, что это «недавно» было более десяти лет назад, когда группа из Московской консерватории во главе с известным собирателем и исследователем старообрядческого пения Т.Ф. Владышевской совершала экспедицию в этом регионе.

Проблема заключалась лишь в том, что в ближайшее время соборной службы не ожидалось: сильное уменьшение числа молящихся, сезонные сельхозработы и общее снижение религиозной «дисциплины» привели к тому, что в Бичуре на соборное моление стали собираться только на Пасху, двунадесятые и некоторые великие праздники. «Приезжайте на Рождество», – сказал Павел Осипович, возможно, этой «хитростью» желая избавиться от нашей настойчивости.

Но мы приехали. Сначала на Рождество, потом на Пасху. Последний раз нас встречали и провожали уже как родных. Именно здесь, в Бичуре мы, наконец, услышали пение семейских и навсегда остались под его впечатлением. Никогда позже, работая в других сибирских регионах в общинах различных согласий, ничего подобного я больше не слышала. И дело не в уровне певческого профессионализма – он как раз не был слишком высок, – а в самой манере исполнения.

Нам удалось записать обе службы. Сделали мы это очень вовремя. Через несколько лет, вновь приехав в Бичуру, мы обнаружили, что традиция полностью погибла. «Провалилась наша Бичура», – горько сетовала хозяйка молитвенного дома Татьяна Фокеевна Иванова. Выяснилось, что буквально через пару лет после нашего посещения в один год ушли из жизни пятеро бичурских уставщиков, в их числе был и Павел Осипович. Так, в одночасье рухнул последний оплот певческой традиции семейских.

Но обо всем по-порядку.

Рождественская и Пасхальная службы во многом были различны. Начало января 1993 г . выдалось чрезвычайно морозным. Термометр опустился намного ниже 40°, не выдержала система отопления в нашей гостинице, были отменены рейсы местного автотранспорта. Бичура – село многонаселенное, но территориально «разбросанное», поэтому на праздничное богослужение могли собраться очень немногие верующие. Свою роль сыграл и возраст: большинство прихожан в том время составляли люди весьма преклонных лет. Всего собралось (вместе с нами) не более десятка человек.

В то время, не только в Бичуре, но и, пожалуй, во всей Бурятии не было ни одного здания (храма или часовни), предназначенного для проведения богослужений. Единственный сохранившийся старообрядческий храм из села Никольское был перевезен в этнографический музей Улан-Удэ[1]. Поэтому моление проходило в частном доме, принадлежавшем Т.Ф. Ивановой, старообрядки «крепкой» веры, отец которой в свое время также был уставщиком[2]. Небольшое количество молящихся позволило нам подробно рассмотреть обстановку.

В традиционной сибирской избе-пятистенке под моленную была отведена самая большая комната, в которой хозяйка не жила и которая полностью была освобождена от бытовых предметов. Из мебели в моленной оставались лишь скамьи («лавки») для отдыха молящихся во время богослужений, а также стол, на который выкладывались необходимые для службы книги. Большое зеркало, оставшееся в комнате по каким-то причинам, на время службы закрывалось большим кашемировым платком.

На восточной стене, точнее, в «красном углу» находился иконостас с иконами старого письма на досках, в том числе большого формата, что наводит на мысль о их прежней принадлежности более крупному, возможно, храмовому (или часовенному) иконостасу. По ходу богослужения перед ликами, согласно правилам, возжигались свечи. Наблюдение за свечами поручалось хозяйке дома. Кадило в службе не использовалось.

 

 

Из других атрибутов старообрядческой службы следует отметить наличие у всех молящихся лестовок и «подручников» для земных поклонов, а также особый праздничный наряд женщин, отличающийся у семейских ярким своеобразием как в отделке рубах и сарафанов, так и в манере повязывать платок. Мужчины, включая уставщика, были в гражданских костюмах, то есть без специальных кафтанов. Данью старообрядческой традиции оставалась лишь обувь с высоким голенищем, в которую были заправлены брюки.

Специального клироса и чтецов не было. Вся нагрузка по ведению службы, по-сути, легла на уставщика, возраст которого в то время приближался к девятому десятку. Он «замолитвствовал», читал приходный и исходный начала, Евангелие, Апостол, тексты Поучений, пел все песнопения. Помогала ему чтица – Анна, женщина около пятидесяти лет, недавно пришедшая к вере, но уже достаточно хорошо освоившая славянский язык. Она произносила начала и читала по Псалтири положенные по Уставу псалмы и кафизмы. Второй чтец, пожилой и слабовидящий мужчина мог читать только наизусть известные ему тексты: «Ныне отпущаеши», Пятидесятый псалом и им подобные. Немногочисленный хор, который составляли все прихожане, не очень уверенно подтягивал за уставщиком знакомые напевы. Певчие старались, скорее, не мешать уставщику, чем помогали ему.

 На Пасху все было иначе. Свежевыбеленный дом Татьяны Фокеевны наполнился таким количеством народа, что мы вынуждены были переместиться из моленной в маленькую темную комнату. Выяснилось, что кроме «своих» пришли еще и «большеулошные», то есть староверы другого собора, находящего на так называемой «Большой» улице. (Она, действительно, по словам бичурцев, считается, чуть ли не самой длинной улицей в мире). В том соборе заболел уставщик.

Считаю, что в связи с понятием «другой собор» необходимо дать определенное пояснения. В ходе последующей работы нам удалось выяснить, что семейские не являются старообрядческим согласием в прямом смысле этого слова. Уже изначально Забайкальские переселенцы из Польши не обладали единством: среди них были представители как поповского толка (в форме беглоповщины), так и беспоповского федосеевского согласия. Староверы поповского направления отсутствие священства «почитали великою нуждою» и, по возможности, продолжали ветковскую практику приема беглых священников. Однако, начиная со второй четверти XIX в. – периода репрессий против старообрядцев со стороны правительства Николая I – большинство забайкальских староверов беглопоповской ориентации вынуждены были эволюционировать к беспоповщине, сформировав особое «древневетковское» согласие, близкое по догматике часовенному. 

С течением времени из среды семейских стали выделяться самостоятельные толки. Их формирование происходило вследствие целого ряда исторических причин. С конца XVIII в. в селах Забайкалья появляются различные мелкие беспоповские сообщества. Среди них наиболее известны темноверцы (или чистяковцы). С начала XIX в. рядом правительственных мер вводилось единоверие, к которому примкнули семейские некоторых сел. В том числе единоверие существовало и в Бичуре, его центром был храм во имя Успения Богородицы. Около 1920 г . староверы Тарбагатая принимают Белокриницкую иерархию и в 1923 г . священником там становится Амвросий Федотов, будущий епископ Афанасий.

Но атеистический советский период внес коррективы в эту достаточно «пеструю» в догматическом отношении картину семейского старообрядчества. Уничтожение института уставщиков и грамотных начетчиков, резкое сокращение числа людей, не скрывающих своих религиозных убеждений, зачастую приводили к слиянию общин разных согласий. Именно так произошло в Бичуре. По сведениям, сообщенным В.М. Утенковым и полученным им от уставщика из Бичуры Л.И. Ткачева, в этом селе в XX в. существовало несколько «приходов»: поповский, беспоповский и единоверческий. Но в 1970-х годах, когда и верующих, и уставщиков стало мало, последние на общем соборе «решили друг друга простить и молиться вместе».

Поэтому, в начале 1990-х существенных противоречий между старообрядческими соборами Бичуры не было. Староверы выбирали себе «приход» не столько по догматическому принципу, сколько по месту проживания или по родственным связям. Поэтому приход на Пасху в собор П.О. Савельева верующих из другого собора не вызвал какого бы то ни было недовольства принимающей стороны. Напротив, им даже были рады. У Павла Осиповича появились помощники-чтецы, многочисленные и сильные женские голоса составили довольно внушительный хор.

Правда, разница местных традиций периодически давала о себе знать. Так, возникли разногласия между П.О. Савельевым и старцем другого собора по поводу каждения на службе и некоторых других обрядовых действ. Но Павел Осипович был здесь хозяином и в конечном итоге настоял на том, чтобы моление шло так, как принято в его соборе. Главная же проблема состояла в различии напевки, принятой в разных соборах, что часто мешало согласованности пения. Но все эти «неувязки» и «шерховатости» исполнения вскоре просто перестали замечаться молящимися, вдохновленными Светлым праздником. Служба прошла с большим подъемом, на «едином дыхании». А после нее всех ожидала праздничная трапеза, приготовлением которой во время моления занимались несколько старообрядок. Трапеза состояла из традиционных для семейских блюд – «стюдень», «шти» и особые пышные лепешки, которые первыми разламывались перед началом обеда и раздавались всем присутствующим. В невероятном количестве были приготовлены пасхальные яйца.

Праздничные службы в семейской общине в отсутствии священства осуществлялись по «чину мирян», то есть с исключением священнодействий и текстов, произносимых иереем и дьяконом. Они, либо пропускались, либо заменялись замолитвствованием или Исусовой молитвой уставщика. На ектениях исполнялись только припевы «Господи, помилуй». Литургия Василия Великого, предназначенная для служб обоих праздников, выпускалась, а литургия Иоанна Златоуста заменялась обедницей.

Служба на Рождество Христово, за малым количеством присутствующих, прошла по «сокращенному варианту»: служили вечерню навечерия и праздничную утреню без первого часа. На Пасху пропустили только павечерницу малую. При этом весь порядок разделов осуществлялся единой службой – без перерывов. На Рождество Христово моление началось около десяти часов вечера и продолжалось до четырех утра. Служба Великой субботы – в семь часов вечера, причем после ее окончания молящиеся не расходились, и до 12 ночи специальный чтец читал «Деяния св. апостолов». Само же Пасхальное богослужение завершилось около шести утра.

Большинство особенностей этих беспоповских служб не противоречило Уставу, но мы обратили внимание на одну индивидуальную примету богослужений, совершаемых в общине Бичуры. Это способ исполнение раздела «Господи воззвах» в начале великой вечерни. Он традиционно состоял из чтения псалмов «Господи воззвах» с припевами и собственно пения стихер. Псалмы пропевались полностью, а перед пением стихер текст начальных псалмов вновь повторялся до 10-го стиха 141 псалма «Исповедатися имени Твоему», после которого следовали стихеры. При этом пение псалмов и стихер разделялось песнью вечернего входа «Святыя славы». Такой порядок следования текстов был повторен и Рождественском, и на Пасхальном богослужении, что свидетельствует о давнем закреплении этой уставной «ошибки» в местной традиции.

Мы также смогли воочию наблюдать за еще одной древней богослужебной традицией – так называемым многогласием. До знакомства с пением семейских мы знали, что многогласие – одновременное чтение и пение различных литургических текстов – еще до реформы считалось существенным «нестроением» и осуждалось Русской Церковью. На сей счет было специальное постановление Стоглавого собора, против многогласия выступали и боголюбцы во главе с протопопом Аввакумом. Но по каким-то причинам многогласие, по всей видимости, сохранилось в Ветковской Церкви и было унаследовано выходцами с Ветки – семейскими. Бичурцами многоласно исполнялся канон Великой субботы: хор трижды пропевал ирмосы, а в это время чтец успевал прочитывать все необходимые тропари канона.

Моление осуществлялось только по служебным книгам, певческих не было. Семейские к тому времени уже давно не пели по крюкам. П.О. Савельев даже утверждал, что в десятниковской школе уставщиков мальчиков пению обучали только на слух, и все песнопения выучивались наизусть. То есть крюковой грамоты не знал даже уставщик. В такой ситуации тем более удивительно, что в общине сохранились разнообразные, в том числе и достаточно сложные виды пения: мелизматически распевные припевы на псалмах полиелеоса, Аллилуии, Трисвятое большим напевом, стихера крестного хода «Воскресение Твое, Христе Спасе» путевого роспева. Эти и другие песнопения, конечно же, пелись по напевке, но к нашему удивлению, самого понятия «напевки» у семейских Бичуры не существовало. Они называли свое устное пение пением «по солям», а под напевом понимали простое гласовое пение или пение на самогласен.

Репертуар гласового и «солевого пения» семейских достаточно типичен для старообрядчества в целом. На глас, то есть «напевом» исполняется большинство стихер: на «Господи воззвах», на литии, на стиховне, славники и богородичны. Репертуар гласового пения оказался также расширенным за счет включения в него кондака и тропарей канона Рождеству Христову, исполнявшихся на блаженнах праздничной обедницы.

К пению «по солям» относились первые стихеры на литии, на стиховне, ирмосы канонов, задостойники, степенный антифон 4-го гласа «От юности моея», а также ряд обиходных песнопений: концы тропарей, припевы прокимнов, песнопения «Бог Господь» на утрени и «Буди имя Господне» в завершении обедницы. Сюда же относились и более сложные по мелодике и ритму Трисвятое, песнопение «Елицы во Христа», полиелеос и величание на утрени, припев «Слава Тебе, Господи», обрамляющий чтение Евангелия, Аллилуия на екса-псалмах и аллилуарий между чтением Апостола и Евангелия на обеднице.

Конечно, все эти песнопения отличались от вариантов, записанных крюками, но расхождения эти были не столь значительны, как можно было бы предположить, если учесть, что все напевы уже много десятилетий удерживаются только памятью певчих.

Сохранялись у семейских в то время и погласицы чтения, правда, ими владел только уставщик. Но в его чтении хорошо различались специальные погласицы для чтения Апостола и Евангелия, паремий, поучений. Сохранялась и одна из самых красивых по мелодии погласиц, предназначенная для торжественного Пасхального чтения «Павловы уста». К сожалению, более молодые чтецы этими погласицами уже не владели.

(продолжение в следующем номере)

Сибирский старообрядец №2. 27 апреля 2008 года

 

[1] Сейчас ситуация в Забайкалье значительно изменилась, появилось около десятка храмов, принадлежащих, преимущественно, Новозыбковской Церкви, начавшей активно распространять свое влияние среди семейских беглопоповцев с середины 1990-х годов.

[2] Позже, в конце 1990-х Т.Ф. Иванова отдала принадлежащую ей землю под строительство Новозыбковского храма, в ее доме некотрое время жил и епископ этой иерархии, владыка Герман.

 

Т. Казанцева

О ПЕНИИ СТАРОВЕРОВ-СЕМЕЙСКИХ

(по материалам полевых дневников) (Окончание. Начало в № 2)

 

Манера пения уставщика и хора значительно различалась. Павел Осипович пел очень закрытым, «носовым» тембром. Возможно это было обусловлено его возрастом, а возможно именно так его учили в школе уставщиков. Женщины, обучавшиеся пению только на службах, пели в свойственной семейским народной манере: открытый, напряженный звук при очень громкой, но ровной динамике. В пении всех староверов-семейских отмечалась и одна общая тенденция – акцентированное пропевание каждого гласного, когда звуки как бы с напряжением «выталкиваются» из гортани. В результате при распеве гласных возникали дополнительные призвуки, близкие к глухому г (особенно при распевании гласных а и о) и сильно йотированное исполнение гласного е (как йе).

Приведу пример из припевов на полиелеосе:

Сохранялся в пении семейских и прием огласовки некоторых согласных, в результате чего формировались дополнительные слоги.

Стихера на литии, глас 1 (начало)

Эти приметы могли бы указывать на то, что в традиции семейских сохранились элементы раздельноречного пения. Однако семейские не относятся к староверам поморского направления, у которых существует сознательная установка на раздельноречие. Следовательно, в данном случае мы имеем дело с чисто исполнительскими, артикуляционными особенностями.
Кроме того семейские пели в особой манере, в которой явно прослеживалась тенденция мелодически «украсить», «расцветить» напев песнопения. Она проявлялась в более широком мелодическом распевании отдельных знамен и в использовании собственно мелизматических приемов: глиссандирования, форшлагов, коротких голосовых вибрато. Особый способ звукоподачи был связан с пропеванием некоторых знаков, в том числе имеющих в своем начертании помету ударка, трактуемую как «форшлаг». Т.Ф. Владышевская отмечала сходный прием по отношению к исполнению старообрядцами статьи закрытой с пометой равно, которая наиболее точно должна расшифровываться с подчеркиванием относительно сильной третьей доли [1].

Часто использовался излюбленный ход на терцию с заполнением интонацией «качки», которым отмечены и песнопения не только распевного, но и речитативного склада.

Самогласен, глас 1 (начало)

Особенно сильно мелодическому распеванию подвергались знамена наиболее крупных длительностей, которые в пении старообрядцев превращались в целые мелодические комплексы. Для того, чтобы дать полное представление о мелодических вариантах принятой у семейских Бичуры напевки, приведу в пример полный текст стихеры 6-го гласа, поющейся в начале Пасхальной службы.

Мелизматизация напевов является одной из наиболее характерных черт пения старообрядцев-семейских. В этом плане оно значительно отличается от пения других староверов сибирского региона. Небезынтересно в связи с этим также отметить, что Л.А. Игошев, занимавшийся изучением традиций пения у старообрядцев Ветковско-Стародубских слобод (региона, выходцами из которого являются семейские) обнаружил сходные черты в исполнительской манере хора г. Новозыбкова, руководимого в то время Г.В. Антоно¬вым. Автор считает эту манеру пения наиболее древней [2]. На наш взгляд, такое наблюдение является верным, но на сегодняшнем этапе изученности старообрядческой певческой культуры, не имеет все же достаточно аргументов. Но, в любом случае, является ли мелизматическое пение более древним, или же оно отражает исключительно ветковскую традицию, важно то, что семейские сохраняют его вот уже более двухсот лет, находясь в условиях значительной изоляции от староверов Брянщины и Гомельщины.

 

Сибирский старообрядец №1. 7 января 2009 года

 

[1] Владышевская Т.Ф. К вопросу об изучении традиций древнерусского певческого искусства // Из истории русской и советской музыки. М., Музыка, 1976. Вып. 2. С. 47.

[2] Игошев Л.А. К вопросу о значении традиций древнерусского певческого искусства (по материалам архео-графического обследования Ветковско-Стародубских слобод) // Русские письменные и устные традиции и духовная культура (по материалам археографических экспедиций МГУ 1966-1980 гг.). М., 1982. C. 235–236.

 



 

 

 

e-mail автору проекта

  Rambler's Top100 Rambler's Top100